- Ну что, очень жаль. - Майор вразвалку приблизился к арестанту и стремительным движением сложенных особым образом ладоней ударил его по ушам. Ну а так вспоминаете?

Это были "лодочки", известный еще со времен ЧК - старый добрый прием общения с неразговорчивыми, и сдавленный крик, моментально заполнивший камеру, лишний раз подтвердил его эффективность.

- Стыдно, Кобылянский, орете, как баба. - Рыжий поморщился и, внезапно коротко, без замаха, въехав арестанту в печень, да так, что того сразу скрючило, обернулся к томившемуся у стены подчиненному: - Сева, давай поговори с их высокоблагородием.

Снова девушка-сержант выстрелила из "Ундервуда" пулеметной очередью и, поправив густые, стриженные "а-ля красная москвичка" волосы, неожиданно скривила свой хорошенький носик - подследственный, которому стали перекрывать кислород, обделался.

- Скажешь, скажешь, скажешь! - Старший лейтенант между тем вошел в раж и, свалив Кобылянского на пол, принялся носком хорошо "проваренного" хромового сапога пинать его в пах. - Скажешь, сука, или загнешься!

Полковник поначалу на каждый удар отзывался громким криком и, повернувшись на бок, инстинктивно пытался прижать к животу колени, однако постепенно вопли уступили место стонам, и вскоре, сложившись пополам, он неподвижно замер.

- Засох, гад. - С неожиданной злостью рыжий чекист пнул бессильно сведенное судорогой тело и принялся закуривать "Яву". - Ну-ка, Сева, освежи его.

Сизоватое облачко медленно потянулось к облезшему потолку, запахло хорошим табаком, и, не отрывая от подследственного взгляда, майор пустил сквозь усы ощутимо плотную струйку дыма, - сколько трудов стоило приволочь этого не добитого монархиста аж из Китая, и, оказывается, только для того, чтобы нынче он играл в молчанку. А ведь кое-кто наверху - подумать даже страшно, кто именно, - с нетерпением ждет результата и, если будет он нулевым, очень даже запросто может помахать своей знаменитой трубкой и прищуриться недобро: "Нэ умеете работать, товарищи. Или нэ хотите?"